Ты веришь, что он существует? — спросил он, не поднимая глаз.
— Кто? — переспросил я.
— Сатана.
Я не ответил сразу. Мы сидели на каменной скамье в портике, и мимо шли люди. Они несли свои имена, как носят тяжёлые сумки, — привычно и не замечая.
— Это зависит от того, что ты называешь существованием, — сказал я наконец.
— Вот как?
— Если ты спрашиваешь, есть ли где-то в пространстве фигура с рогами и хвостом, которая сидит на троне и рассылает приказы, — я не знаю. Скорее всего, нет.
Но если ты спрашиваешь, существует ли воля, которая первая выбрала быть сама по себе, и с тех пор эта воля воспроизводится в каждом, кто делает тот же выбор, — тогда да. Существует.
Только это не существо. Это состояние.
Он долго молчал.
— Но тогда почему говорят, что он «обладает» людьми?
— Потому что людям нужен образ. Мы не умеем думать о процессе — мы думаем о деятеле. Нам проще сказать «диавол искушает», чем «воля склоняется ко злу по инерции, заложенной первым выбором».
Но это одно и то же. Просто одно — язык образов, другое — язык мысли.
— И что из них вернее?
— Оба верны. Просто они о разном. Образ говорит: есть кто-то, кто начал это раньше тебя. Мысль говорит: ты повторяешь его выбор.
И то и другое — правда.
Он посмотрел на табличку, которую держал в руках. Там было его имя.
— Я вписан, — сказал он. — Как все.
— Да.
— Но я не чувствую себя порабощённым.
— Потому что ты не отдал себя. Ты дал имя, но не дал волю. Это и есть разница.
Система берёт то, что ты ей даёшь. Если ты даёшь только имя — она получает только имя. Если ты даёшь поклонение — она получает тебя.
— А если я не даю ничего?
— Тогда ты уже не в ней. Даже если ты вписан. Даже если платишь налоги. Даже если живёшь на её улицах.
Ты в ней, но не от неё.
— Это и есть свобода. Не отсутствие системы, а отсутствие принадлежности ей.
Он снова замолчал. Потом спросил:
— А что насчёт зла? Оно существует?
— Как?
— Как сила. Как что-то, что действует против Бога.
— Зло не сущность, — сказал я. — Оно не есть. Оно — отсутствие.
Как тьма — не то, что свет борется с чем-то. Тьма — это просто нет света. Зло — это нет добра.
Зло не имеет своей природы. Оно паразитирует на том, что имеет природу.
Поэтому оно не может победить окончательно. Потому что у него нет своего бытия. Оно может только разрушать чужое.
— Тогда почему оно так сильно?
— Потому что мы даём ему силу. Каждый раз, когда выбираем автономию вместо любви, мы подключаемся к этой пустоте.
Она не может взять нас силой. Но она может принять нас, если мы сами придём.
Он посмотрел на улицу. Там шли люди. Много людей. Все с именами. Все вписанные.
— И что тогда? — спросил он. — В конце?
— В конце — отказ.
Не героический. Не громкий.
Просто отказ принять то, что предлагают вместо Бога. Просто сохранение того, что нельзя вписать в табличку.
И этого достаточно.
Не потому что это подвиг, а потому что это верность. А верность — это и есть бытие.
Всё остальное — суета.
Он встал.
— Я пойду, — сказал он.
— Иди.
Он пошёл по улице. Вписанный. Не порабощённый.
Когда никого нет
А я остался сидеть. И думал о том, что зло — это не кто-то.
Это что-то, что случается, когда никого нет. Когда воля опустошается. Когда человек отказывается быть от.
И тогда он становится сам по себе.
А «сам по себе» — это и есть ад.
Не огонь. Не муки. Просто пустота, которую нечем заполнить.
Дверь
И единственный выход — вернуться.
Не заслужить.
Не вымолить.
Просто вернуться.
Потому что дверь открыта.
И была открыта всегда.